Мать несет ребенка в лес

 
Ч/б, звук, 11:23
2023 г.

Историю спасения человека в лесу рассказывает осетинская легенда о Хетаге: спасаясь от преследователей, он молился о помощи, и вокруг него встала неприступная стена из деревьев. Сегодня эта роща считается священной. Другие истории подобного спасения — реальные. В конце октября — начале ноября 1942 года многие жители Майрамадага ушли в ближайший лес на горе, потому что село стало местом битвы: улицы превратились в окопы, подвалы домов — в дзоты, а колхозные конюшни и школа стали огневыми точками. Первыми в лес ушли женщины и дети. Житель села Майрамадаг Сосланбек Дауров (р. 1940) вспоминает: «Когда поблизости шли бои — в Алагире, Дзуарикау и Гизели, жители стали убегать в лес. Нас было семеро у мамы: пять сестер и два брата, и я был самый младший, мне было два года. Все остальные уже были взрослые, жили сами. Одна из сестер находилась с другой стороны Суарского ущелья — в Балте. В Майрамадаге оставаться было нельзя- солдаты не разрешали, да и это было опасно. Мать взяла меня и мою сестру и мы ушли в лес», — вспоминает Сослан. 

 «Люди шли в леса, прятались в ущелья. Шли куда кому ближе, например, кто за речкой жил — шел туда. Я ничего не помню, помню только что боялся, что останусь один, что мама уйдет и не вернется и повторял все время „мама уходит“ и меня так и дразнила сестра „мама уходит“, дразнила, смеясь, даже когда мы уже были взрослыми. В этот лес я никогда больше не возвращался».

Понять этот опыт помогает ландшафт места и погода. Вместо младенца в руках — камень, завернутый в одеяла (в Нартском эпосе есть сюжеты о детях, появившихся из камня, например, герой Сослан:  «Взяла Ахсина камень, в белье завернув, принесла и спрятала в подвале и начала считать дни»). Задача женщины осторожно донести ценную ношу: подняться в гору, не упасть и найти укрытие в лесу. Героиня видео движется из пустого сада в Суарскую теснину. Ее темная фигура размыта, как в тумане или в дыму. Слышны тяжелые шаги, шуршание листьев и камней, осыпающихся под ногами. На подъеме дыхание учащается — не понятно, кто это дышит: женщина или преследователь, а может быть — такой же житель села, идущий за ней след в след в лесной лагерь беженцев

Женщина смывает сон в реке.

Ч/б, без звука, 8:52
2023 г.

Рисунок снов разных людей, в разных городах и странах, в последние годы схожи. Сновидцы делятся: кому-то под утро виделась депортация и ссылка (стылый дощатый вагон, какая-то непреодолимая частность местности в окне), кому-то — запутанные дороги к вокзалу (тяжелый чемодан, заканчивающееся время, минуты, растянувшиеся в часы, последний поезд). Кто-то жалуется на пламя, от которого нет спасения. На сырой подвал. На умирающего на руках близкого человека. На то, что во сне оказываешься вдруг лишенным не только голоса и движения. Все как один говорят: мы, знавшие о войне только по рассказам и книгам, снова переживаем ее и наяву и во сне. И что же выходит, несмотря на всю мирную жизнь, до поры лишенную  глобальных утрат или потрясений, ты не защищен от кошмара? Выходит, ты для него рожден? И подготовиться, защититься — невозможно?

Лучшая защита от дурного сна — холодная вода. В видео женщина приходит к ручью (что гонит ее к берегу — жизнь или смерть?), смывает сон, а вместе с ним одно лицо за другим — всех, кому нет покоя  ночью, всех, кому приходилось пить эту воду и погружать в нее тело. Вместе с тем в этом аффективном жесте достаточно животного: у воды ищут последнее прибежище звери для выживания. Так и герой фильма словно напоминает — в человеческой жизни звериное начало постоянно.

Всадник стал светом и лег на спину коня

Ч/б, без звука, 8:52
2023 г

«Человека образ ты сбросил теперь…»

Коста Хетагуров «На кладбище»

(перевод Николая Заболоцкого)

Видеоработа «Всадник стал светом и лег на спину коня» — метафора  своеобразной эпитафии без слов, что высекается на надгробном камне и посвящается всем известным и неизвестным воинам, реальным и мифическим героям. 

Со времен античности в искусстве существовала традиция изображения всадника на коне, чаще всего это было историческое лицо  — правитель или воин. Это важно для Северного Кавказа: например, в Северной и Южной  Осетии почитаемый мифологический герой — Уастырджи, покровитель мужчин и воинов, посредник между Богом и людьми. Его изображают седобородым старцем на трехногом коне. Что касается самого коня, то и здесь он играл важную роль в поминальных обрядах.

Во многом идея фильма основана на ритуале «бæхфæлдисын» — посвящение коня мертвому мужчине. Он описан в поэме Коста Хетагурова «На кладбище» и изображен на картине Махарбека Туганова «Посвящение коня покойнику» (1946), подробно о  нем пишет  и Алан  Багаев в книге «Верховая лошадь в этнокультурной традиции осетин». Перед проведением обряда коня седлали, навешивали на него башлык, путы, бурку, плеть, в гриву и хвост вплетали красную и синюю ленты, а после вели на кладбище  за похоронной процессией и ставили его у изголовья умершего. К коню подходил старик — бæхфæлдисæг (букв. «посвятитель коня») и совершал ритуал, который завершался тем, что у коня  отрезали кончик уха или делали на нем надрез, либо отрезали часть гривы, которые так же бросались в могилу. Считалось, что конь поможет покойному быстро добраться в «страну мертвых». Сейчас посвящение коня ограничиваается тем, что оседланного коня приводят к телу покойника, находившемуся обычно в помещении или во дворе, дают какое-то время постоять около умершего и уводят обратно. Одинокий конь на видео отсылает и к памятнику осетинского скульптора Даурбека Цораева «Войнам-Куртатинцам», не вернувшимся с Великой Отечественной войны. Он установлен в 9 мая 1971 года в Куртатинском ущелье у дороги, около поселка Верхний Фиагдон. В народе памятник назвали  «Скорбящий конь»: животное вернулось, а его хозяин — нет.

Антрополог Джозеф Кэмпбелл в книге «Герой с тысячью лицами» пришел к выводу о «мономифе»: в разных культурах встречаются одни и те же мотивы, которые соединяются в точке под названием «герой» — человечество нуждается в постоянном производстве тех, кто совершает подвиги. В этом смысле «свет на коне» становится метафорой «тысячеликого героя» — он одновременно является всеми ими и символизирует бессмертие  всадника.  Но что,  если в свете нет никакой метафизики и символизма, и это просто солнце, пробивающееся между деревьями? И тогда в этом видео главное — не присутствие света, а отсутствие героя.

Музей защитников Суарского ущелья и его концепция памяти

Музей защитников Суарского ущелья находится в 20 минутах езды от Владикавказа в маленьком селе. Музей с мемориалом, братской могилой и «садом памяти» растворен в сельской повседневности. Близость простой человеческой жизни, которая окутывает музей со всех сторон, входит в очень сильный контраст с почти эпическим масштабом битвы за Суарское ущелье и где развороченное тело бомбы в экспозиции музея красноречиво свидетельствует о нечеловеческом характере сил, которым здесь противостояли люди. Отсутствие дистанции с пространством сельской жизни, продолжается и на уровне человеческих отношений, отраженных в многолетней переписке участников битвы, эта живая связь и привела в конечном итоге к созданию музея.

Сообщество выживших в этой битве — однополчан (живущих в разных концах советского союза) и жителей села, которые были свидетелями и участниками событий — неочевидный, но очень важный сюжет этой мемориальной истории. Музей был создан на базе материалов, собранных пионерами села Майрамадаг в процессе переписки с несколькими ветеранами. Позже на основе этих материалов возник самостоятельный музей. Это была инициатива участника боев, защитника Суарского ущелья Цомаева Валентина Георгиевича. 

Здесь тема войны в нем переживается как личное событие в жизни конкретных людей. В музее этот сюжет выражен в концепции «сада памяти», где каждое дерево — это личное посвящение участника битвы своему погибшему другу или родственников — павшему в бою члену семьи. Деревья в контексте мемориала выполняют много важных ролей: с одной стороны как эстетической альтернативы традиционного надгробия, с другой — медиаторов, агентов, между миром живых и мертвых, способа связи прошлого, настоящего и будущего, заложенного в самой идее дерева, как живущего сквозь века. Визуализируя время и долготу памяти, деревья одновременно становятся символами витальности и силы жизни, преодолевающей смерть.

Другое важное место в музее — Зал материнской славы, народная экспозиция была открыта в 2017 году осетинским меценатом и энтузиастом поискового движения Станиславом Дзебоевым. Он посвятил зал тем многодетным матерям из сел Северной Осетии, которые потеряли на Великой Отечественной Войне практически всех сыновей: в одну семью с фронта не вернулись пятеро, в другую — восемь. Большинство этих матерей были связаны с Майрамадагом: одна женщина была родом отсюда, другие жили в соседних селах, у другой в защите ущелья участвовал сын. Мирную жизнь матери провели в ожиданиях. Об этих женщинах (в отличие от их сыновей) известно очень мало, и то немногое — рассказанное родственниками и соседями — тоже в своем роде эпос, героиней которого становится женщина в отсутствии мужчин. Одна мать все время сидела около магазина и когда видела почтальона спрашивала — нет ли новостей от моего сыночка? Другая в определенный час каждый день закрывалась в комнате и оплакивала погибших, чтобы выживший и вернувшийся с войны сын не видел ее слез.  

Сегодня Зал материнской славы и музейный сад — место, в котором собираются местные жители и жители соседних сел. При этом Зал с портретами с матерей становится своеобразным местом поминовения: люди в силу разных причин (собственного возраста, удаленности кладбища и тд) могут не ездить на могилы, но к портретам в Музее раз в год они обязательно приносят цветы.

Зал материнской славы и проблемы старой экспозиции

В тот момент, когда художественная группа начала работу над проектом, зал Материнской славы производил странное впечатление. В пространстве, которое в большей степени напоминало уголок школьного музея, встречались артефакты военного времени и первых мирных послевоенных лет, а также современные атрибуты для мест захоронений. Гранитные тумбы, вазоны, искусственные цветы и фрагменты погребальных венков были необходимым дополнением к плакатам, на которых представлены истории матерей. Важно, что и изготовление плакатов, и их установка, а также установка тумб с вазонами были инициативой родственников: каждая семья заказывала их за свой счет и самостоятельно монтировала.

С одной стороны, здесь это еще раз подтверждало отсутствие (или наличие — но очень зыбкое) границы не только между мирной и военной жизнью, но и жизнью и смертью в принципе. С другой, зал нуждался в реновации. Это было и основное пожелание от сотрудников музея, которые было озвучено таки: «Очень важно, чтобы новое поколение понимало, что война — это не праздник с салютом, а большая трагедия».

Новая экспозиция

Инсталляционное решение проекта «Ничего не было видно, и оставалось прислушиваться» разработал пермский архитектор Никита Гойнов. Помимо экспонирования видеоработ в музейном пространстве, ему нужно было решить несколько важных задач. Одна из них заключалась в том, чтобы сохранить элемент соучастия местных жителей и домашнего памятования — было принято решение оставить потолочную фреску с изображением Девы Марии (дар основателя зала) и плакаты матерей и, посмотрев на реакцию семей, спустя время предложить альтернативные варианты визуализации этих истории. Также необходимо было решить проблему хранения книг и экспонатов. И плюс ко всему зал должен был остаться тем местом, в котором собираются жители села, проходят встречи с ветеранами, поисковыми отрядами и школьниками.

Архитектурная  доминанта в зале  — конструкция из нескольких вертикальных колонн, объединенных в открытый с трех сторон блок с плоской крышей. Колонны здесь выступают в роли экспозиционных панелей, в которые вмонтированы экраны с видеоработами. Строгая и минималистичная форма напоминает портик. Но если в классической архитектуре он — это переходное пространство от внешнего к внутреннему, от обыденного к сакральному, то здесь этот мотив приобретает дополнительное символическое значение: он  становится архитектурой памяти, воплощенной пространственной метафорой входа в зону  коммеморативного знания, где визуальные образы становятся посредниками между личным воспоминанием и коллективной историей.

По периметру зала вместо классических музейных  витрин  размещены открытые экспозиционные модули:  предметы в них не закрыты стеклом и не изолированы от зрителя. Сами предметы —  находки поисковых отрядов и местных жителей —  разорвавшиеся снаряды, кусок расплавленного стекла от разбившегося и найденного в чаще ущелья советского истребителя, гильзы патронов. А также предметы деревенского домашнего быта: чугунные утюги, чесалки для шерсти.  С одной стороны такая незащищенность подчеркивает:  представленные предметы — не строгие  единицы хранения, требующие дистанции, а  вещи из земли, из домов, из тела войны и послевоенной сельской повседневности — грубые, раненые, не подготовленные к показу.  С другой стороны, такая  открытость — это  и жест приглашения. Зритель не сторонний наблюдатель.  Ему позволено приблизиться к вещи, прикоснуться к ней, задержать в руках, может быть  положить что-то свое.

Экспонаты в модулях сгруппированы по принципу визуального и семантического подобия — такая логика позволяет показать  неочевидные параллели между военным и повседневным. Так, гильзы от патронов напоминают  футляры от губной помады. Разорвавшаяся бомба с искривленными лепестками металла вдруг оказывается похожей на распустившийся цветок. А ряд чугунных утюгов, тяжелых и устойчивых, выстраивается как шеренга танков. Это соседство не разрушает различий между миром и войной — наоборот, оно делает эти различия тревожно неустойчивыми. Предметы теряют свою однозначность. Это визуальное наслаивание рождает чувство внутреннего смещения: зритель начинает видеть войну в доме, а дом — внутри войны.